olegfreedom (freedom) wrote,
olegfreedom
freedom

Ашифа. Что это было? 2001 - 2010.

Вчера в РЕСПУБЛИКЕ купил итоговый журнал АФИША. В нем несколько занимательных интервью. Для начала прочитал про основателя сайта LOOK AT ME, и решил сделать пост. Многие в РФ не знают об этом проекте, а он действительно заслуживает всеобщей известности. Так что усаживайтесь поудобнее и начинайте читать.

97.06 КБ

-------------

Итоги нулевых Василий Эсманов, основатель сайта Look At Me ( http://www.lookatme.ru/ ), 27 лет.
Создал главный сайт модной молодежи нулевых — и фактически сформировал вокруг него огромное сообщество людей, объединенных общими взглядами на жизнь. Возможно, лучше всех чувствует, как должны работать медиа в эпоху новой сетевой социальности.

1
41.43 КБ

— Поколение нулевых — оно существует? Можно его как-то описать?

— Мне кажется, что сейчас история с поколениями больше не работает. До двадцатого века смена поколений была очень важна: отец и дед передавали тебе основные знания о жизни. А потом все это стремительно разрушилось — тебе уже нечему учиться у папы и дедушки, скорее они у тебя учатся. Целое поколение уже ничего не объединяет. Нас с вами гораздо больше вещей объединяет с человеком, который живет в Лондоне, чем с человеком, который живет, грубо говоря, в Саратове. Более того, и субкультур уже нет, этот критерий тоже не работает.

— Ну почему. Вот, условно говоря, субкультура местного R’n’B — она же именно в двухтысячных появилась.

— Она понятно откуда произошла: это люди, которые хотят, чтобы у них были деньги. Это история из 90-х на самом деле: люди, которые хотели перейти в другой класс, минуя бандитскую стадию. Про гопников кто-то хорошо сказал: они хотят выйти с зоны, не попав в нее, и слезть с иглы, на нее не садясь. С R’n’B то же самое — люди, которые хотели стать богатыми, не творя всего того, что делали те, кто разбогател в 90-е. И, кстати, хипстеры — они абсолютно про другое. Они же не про деньги. Они про обладание знанием — поэтому они всех журналистов так бесят. Хипстерам важно обладать собственным знанием — пусть нелепым и глупым. Это люди, которые хотят быть умными, красивыми и начитанными, не получая образования.



— Но ситуация, в которой хипстеры могли появиться, не сразу сформировалась. Вот когда? Look At Me же не мог появиться в 2002 году, например.

— Я пытался Look At Me запустить четыре раза — но получился он в тот момент, когда молодые люди, которые совершенно по-другому думают, доросли до некоего профессионального состояния. В девяностых такого не получилось бы, потому что мы бы занимались не созданием маленького развлекательного медиа, а делали бы что-нибудь гигантское, типа издательского дома «Коммерсант». Порог входа во многие области повысился — гигантское рекламное агентство открыть сейчас практически невозможно, потому что это стоит каких-то совершенно бешеных денег. То же самое с журналами и со всем остальным. Поэтому мы сделали именно интернет-проект, и поэтому он получился.

— То есть пришли двадцатилетние, увидели, что ниши заняты, и занялись теорией и практикой малых дел?

— Вертикальные лифты перестали работать. Они работают только в ситуации постреволюционной, когда одни элиты сменяют другие. Когда вот эту срединную прослойку между, условно говоря, народом и властями предержащими трясет, в нее больше людей могут влезть, как у нас в девяностых и произошло. А в середине двухтысячных было уже труднее: ты кафе можешь открыть, а пятьдесят кафе — уже не можешь. Сейчас это работает только в интернете — потому что в технологии осталась магия внезапного старта, которая ушла из большинства других сфер. Ничего волшебного и удивительного в открытии ресторанов нет — это очень милый бизнес, но открыть ресторан и вырубить на нем миллион долларов — невозможно.

— А когда эти лифты перестали работать?

— Это вопрос ощущения. Для кого-то в 2003-м, когда Ходорковского посадили. Для меня девяностые закончились, когда Парфенов с НТВ ушел. Девяностые, перетекшие в двухтысячные, — это «Намедни», это волна среднего посткризисного бизнеса. Но средний бизнес долго не живет — он или умирает, превращается в маленький, или уходит в большой. Живут либо эксклюзивные независимые вещи, либо компании, которые достаточно большие. И это везде так — так работает массовое потребление. Либо ты фигачишь что-то на станке миллионным тиражом, либо ты делаешь руками и продаешь за семьдесят штук. Это случилось в медиа. Это случилось в музыке — все группы, которые мы любили в 90-х, были группами срединного сегмента. Вроде уже и не маленькие, но и стадионы им не грозят. Ну там — «Кирпичи». А в двухтысячных все это испарилось — появились миллиард маленьких групп и остались какие-то монстры типа U2, Леди Гаги или Канье Уэста, которые к музыке уже имеют отношение постольку поскольку.

2
9.51 КБ


— То есть в 2003-м начались двухтысячные — и что произошло?

— Исторические параллели — опасное дело, но это же уже было: в 60-е было весело и классно, а потом вдруг кончились деньги и жрать стало нечего. Двухтысячные — та же самая история, мы встали на те же грабли. Вместо того чтобы отдать все в частные руки и нефтяную всю эту штуку притушить, было принято другое решение. Типа — на хрена все остальное, когда ты можешь нефть продать и пенсии заплатить? В Америке нефтяной кризис привел к появлению компаний Apple, Microsoft и прочих, кучи бизнесов. А у нас получилось так, что все это будущее, которое могло наступить уже в 2005-м году, появилось более-менее только к 2010-му.

— Подождите. Не знаю, было ли чего жрать в 70-х, — но в нулевых как раз определенно появилось чего жрать. Не то что все наоборот?

— Там же был тот расклад, что невозможно было ниоткуда ничего закупить, был бум шести соток, когда люди растили у себя на участках больше и лучше, чем им давало государство. Сейчас то же самое — просто этими вещами занимаются более крупные компании. А рынка частных компаний нет вообще, это все еще не является нормой. Есть можно, да, но при этом нет всего остального, что должно этому сопутствовать. Среднего класса, того самого мещанства, с которым группа «Война» могла бы бороться, — его нет вообще.

— И в Москве нет?

— В Москве средний класс на 60% состоит из людей, которые обслуживают трубу или продают то, что труба производит. Средний класс — это чиновники; для компаний, которые должны обслуживать свободный рынок, основной работой является не бизнес, а обслуживание вышестоящих организаций и людей. Вот все потребители культуры. Их дети доросли сейчас до такого состояния, в котором они могут отвлечься и любоваться красивыми вещами, а все остальное — это чиновничья бессмысленность. Главная проблема России — у нас красоты не хватает. А когда ее нет, становится страшно. Шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые— это время, когда у людей тотально вышибался хороший вкус. 90-е — момент, когда стало можно, и люди начали видеть яркие вещи гораздо сильнее. Они были похожи на слепца, который на Новый год прозрел, увидел елку, подумал, что все деревья такие, и только потом понял, что елка хороша к Новому году, а в марте ее надо бы выбросить. Март происходит сейчас. Теория малых дел — это противостояние людей, которые хотят жить со вкусом, красиво, не мешая другим, и людей, которые хотят жить эгоистично и без вкуса.

— И сейчас все стало меняться.

— Появились потребители. Все ведь от потребления идет, нравится вам это или нет.

— А как, допустим, Химкинский лес связан с потреблением?

— Химкинский лес — один из первых случаев, когда вышли протестовать те, кто в этих Химках живут. Им стало не все равно, что у них под боком происходит, а это важно. Попротестовать против голода в Африке — это очень классно, но это ни к чему не ведет, кроме демонстрации твоей собственной классности. А люди, которые протестуют против вырубки леса, делают это, потому что хотят лучше жить. И тогда это работает. Скажи людям, что вы выходите сражаться за то, что вам положено лишних три квадратных метра, они выйдут на площадь и ментов будут голыми руками хватать.

— Но почему это появилось только сейчас? Ведь все нулевые это никого не заботило.

— Людям не до того было. Потому что в начале двухтысячных они пытались сесть в последний вагон вот этого социального лифта вверх. А в середине двухтысячных они наслаждались тем, что у них все более-менее спокойно и их не трясет. Когда их перестало трясти, для них стало нормой, что они могут каждый день есть еду, к которой привыкли, что их дети ходят в школу. И когда бытовые проблемы вылезли на поверхность, люди начали об этом больше задумываться. Проблема, куда пойти вечером повеселиться, — она того же рода, что проблема с хреновым детским садом. Потому что и в том и в другом случае это означает, что люди не захотели сделать другим приятно и на этом заработать.

3
46.20 КБ

— Мне всегда казалось, что наше поколение — это поколение, лишенное исторического шанса. То есть это люди, которые оказались в ситуации, когда уже было понятно, что все уже занято. И они начали возделывать свой сад.

— Так это неплохо. Самое страшное, когда тебя поманили — и не дали. Это вот поколение тридцатилетних, которое сейчас заказывает музыку. А нашему поколению уже не очень и надо.

— А почему не надо?

— Другой образ жизни. Мне нравится мой образ жизни, мне нравится, что я такой, какой я есть. Мне нравится, допустим, возможность ходить пешком, и мне не нужна машина. Это не значит, что я не могу машину себе позволить — просто мне не надо. Таких людей много сейчас. Их не дразнили. У них есть желания, вполне очевидные и понятные.

— И нет мечты.

— И слава богу. Да, мечта о красивой жизни сподвигла людей на то, чтобы открыть новые земли, — но та же мечта заставляла парней из Гарлема брать в руки автоматы, чтобы получить то, что они хотят. Да, возможно, это грустно, что в мире нет каких-то больших вещей. С другой стороны, люди никогда не жили лучше, чем сейчас, за редкими исключениями. Что в Европе, что в Индии, что в России никогда не было свободнее и безопаснее.

— На это мой внутренний Андрей Лошак вам возразит, что в России вы можете жить свободно и безопасно, но при этом в любой момент может прийти условный Лужков и разрушить ваш дом или закрыть ваш ресторан. Отношения двадцатилетних с государством — это ведь очень больная тема. Их как бы нет.

— Ну это как сказать. У нас какую область не возьми — вот хочешь ты сшить платьице красивое и продать через интернет, ты уже на третьем шаге сталкиваешься с государством. В момент закупки ткани ты понимаешь, что наша таможня — одно из самых кошмарных учреждений, которые в мире могут существовать. Все, что мы здесь делаем, так или иначе упирается в государство. И мы можем бесконечно эту болячку чесать, ждать, когда придет Лужков и снесет твой дом. Но что конкретно я могу с этим сделать?

— Вы можете сходить на митинг, можете проголосовать на выборах. Мы же этого не делаем, наше поколение не ходит на выборы и до недавнего времени не ходило на митинги.

— Я ходил на митинги в начале двухтысячных. Но мне и тогда не говорили, за что я сражаюсь. За то, что Эдуард Лимонов такой симпатичный? За то, что меня свободы слова лишили? Да я не понимаю, что такое свобода слова.

— А за что вы готовы сражаться?

— За то, что мне дадут вкусно есть, нормально отдыхать и по дороге от работы до дома не бояться того, что какие-то люди могут меня побить.

4
7.95 КБ

— Но ведь это все у вас как раз есть.

— Нет. Некоторые вещи есть, но чтобы их стало больше, необходимо, чтобы огромное количество людей поселили у себя в голове идею, что им это надо — жить нормально. Митинги не работают, потому что люди выходят с полной херней на плакатах. И у тех, которые выходят, и, самое главное, у тех, которые не выходят, нет в голове связи между свободой слова и тем, что тебе можно под группу Nirvana трясти головой в каком-нибудь подвале. Единственное, что мы можем и должны делать, — эту связь у людей потихонечку наращивать.

— А как сайт Look At Me это делает? Мне кажется, у большинства ваших пользователей таких вещей нет в головах.

— Невозможно человеку напрямую говорить: будь умным, красивым, талантливым и свободным. Это позиция очень скучная. А когда ты говоришь: вот красивая картинка, вот как ее сделали, а вот за этим стоит еще гигантский труд, так или иначе человек начинает понимать. Мы на Look At Me пытались людей сделать, с одной стороны, жадными до знаний, а с другой — менее жадными по отношению к выбору. Люди охренели от выбора, потому что все было очень низкого качества, и они думали, что успеют побыть всеми: и банкиром, и художником. Так не бывает. История любого дела — это история про выбор. Ты говоришь: «я художник», «я пекарь», «я хочу обувь хорошую производить». И ты должен понимать, что это не твоя работа — какие-то вещи делать. Вот в фильме «Собачье сердце» профессор очень важные вещи произносил, о которых в 90-х почему-то забыли. Что дворник должен двор мести, и делать это хорошо, кухарка — готовить обед, профессор — преподавать и исследовать. Таково устройства мира, а если профессор вдруг начинает мести пол, а кухарка править государством, то все очень дурно заканчивается.

— То есть правильная позиция — делать свое дело, и баста?

— Это и есть протест. Я хочу быть за — за чистый воздух, за Москву со свободным движением; хочу, чтобы было где есть и безопасно ходить. Но я не против конкретных чиновников, это глупо, это так не работает больше. Совок закончился не потому, что народ так решил, не из-за того, что свободу слова дали, — а потому, что люди захотели потреблять по-другому. Здесь та же самая история. Мы работаем на детей тех людей, которые рулят сейчас, — и они меняются, они хотят другого. Если какой-нибудь чиновник решит запретить интернет и придет к своему сыну, тот ответит: «Папа, ты че вообще?» Изменения — это просто вопрос времени.

— Вы вот ездили на Селигер. Что это за люди, которые там собираются, вы же их видели? Они тоже возникли в нулевых. Зачем они туда едут?

— Потому что им дали денег в университете и сказали: «Поедешь на Селигер, тебе будет классно». На секцию, на которой мы были, приехали, например, победители олимпиады по русскому языку. Какая у семнадцатилетнего парня может быть позиция? Им дали путевку — они поехали. Я им про творческий процесс рассказывал, как это все работает, а они меня спрашивали: «А как же духовность?» Или: «А революционный посыл, когда мы уже власть галимую свергать будем?» Там за Путина было человек двести из пяти тысяч. Люди, которые за Путина, — они страшно провинциальные. Не только территориально, но чем глубже провинция, тем больше они за, потому что для них это очевидный пример. За Путина были парни из Дагестана и прочих южных республик, потому что он нормальный мужик, с ним все понятно: он на самолетах летает и на татами противников укладывает. Но вообще там был тотальный хаос. Самое главное, что их объединяет: они ни хера не понимают, что они делают и зачем. Селигер — модель России в миниатюре. Десять процентов людей хорошо устроились, поставили себе палатки на холме, прорыли канавки вокруг и спокойно отдыхали и купались. Еще тридцать процентов спали прямо в лужах после дождя, как бомжи. А шестидесяти процентам было все равно — кое-как обустроились, и хорошо. Как только мы начали делать все нормально, стол поставили, палатки, кухню сделали, к нам прибежала толпа людей, которые стали спрашивать: «Что делать? Нам не говорят, что делать». Самый главный протест сейчас, который люди могут совершать по отношению к бессмысленным чиновникам, — хорошо делать свою работу. Это будет самым главным, самым ненавистным этим людям протестом. Когда ты хорошо выполняешь свою работу, к тебе люди тянутся не потому, что у тебя сила и власть есть, а потому, что с тобой хорошо. Лошак писал, что вся власть — воображению, я с этим согласен. Вся проблема в том, что людям не хватает воображения.

— Как вам кажется, нулевые вообще закончились?

— Закончились. Вот был человек, его взяли с какого-то корабля, на котором он был, выкинули в холодную воду, он обалдел от мороза. Выплыл из-под воды. Так вот это история последних тридцати лет. Нулевые — это выдох. Нулевые — выдох. Вроде выкарабкался, вроде уже не тонешь — но дальше плыть как-то надо.


Интервью: Александр Горбачев
Фотографии: Игорь Мухин

Tags: чтиво
Subscribe
promo freedom april 10, 2015 13:38 247
Buy for 200 tokens
...Откровенно говоря, я уже был уверен, что все сроки давности по судебным заявлениям давно прошли... Как вдруг оказался в Кущевке. Не буду вновь описывать эту прекрасную историю, уже рассказанную подробно в конце первой части книги. Скажу только одно. Почему в этой истории с задержанием, с…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments